Русский
драматический театр Литвы

72 сезон

Шутки юмора времен гниения Империи. Рецензия на спектакль "Шут Балакирев"

«Шут Балакирев» - последняя и незаконченная пьеса Григория Горина. Драматург дорабатывал свои пьесы во время репетиций в Ленкоме,  выкидывал лишнее, придавал композиции стройность. Горин умер до того, как театр начал работать над пьесой и - возможно - не успев выстроить второй акт; во всяком случае, он представляется хаотичным и затянутым. Да и первому акту сокращения пошли бы на пользу.

Но это так, досужие соображения. Пьеса существует в таком виде, в котором ее играют театры. В том числе - Вильнюсский русский драматический.

Альгирдас Латенас, ставя «Шута Балакирева», отнесся к драматическому тексту с полным доверием. Временами - чрезмерным. Горин ставил жирную точку (чаще даже восклицательный знак) в конце едва ли не каждой второй картины (может быть, доведись ему как следует отшлифовать текст, он бы ушел от этого).  Латенас, следуя за автором, в первом акте делает два финала, а во втором даже три.

Я с самого начала хочу сказать о главных слабостях спектакля, чтобы потом свободно говорить о его многочисленных достоинствах.

Две темы

В пьесе и спектакле есть две темы, две основные сюжетные линии, две правды. Во-первых, правда маленького человека, солдата Преображенского полка Вани Балакирева, сверхзадача которого - выжить в эпоху перемен, не обещающую (как и мы с вами имели случай убедиться!) ничего хорошего личности, не желающей ни унижаться, ни подличать. Выживать трудно; особенно если на тебя положили глаз сразу несколько VIP-персон: тут тебе и светлейший князь Меншиков, и обер-прокурор Ягужинский, и вице-канцлер Шафиров,  и заполошная баба, вошедшая в историю под именем Екатерины Первой, и ее венценосный супруг, переживающий самые трудные моменты своей жизни: Россию-то на дыбы он поднял, но вечно находиться в такой позе неудобно, а как действовать дальше, Петр Великий не успел продумать. Ване в такой ситуации лучше не высовываться и вести себя тихо, но иной раз приходится и геройствовать.

Валентин Киреев  в роли царского шута (т.е. человека, который старается иной раз сказать правду, горькую,жестокую и прекрасную - и чаще всего получает за это по ушам) в меру наивен, в меру хитрован, в меру обаятелен. Роль свою он ведет убедительно, хотя не очень ярко. Роль-то требует актера уникального: Балакирев написан примерно таким же,  каким был в незабываемом телефильме Бумбараш. Это - вечный герой русского фольклора, Иванушка-дурачок и Ванька-встанька в одном лице, но не беззаботно победительный, а трагический (высокое искусство обязано делать уступки реальной жизни!). Трагическая правда роли  состоит в том, что оставаться неизменным (в отличие от своего фольклорного прототипа) Ваня не может:  с волками жить - по волчьи выть.  Иногда приходится делать и это, идти на компромисс.  Хотя и противно. И еще противнее, что вокруг все предают друг друга, а при случае и тебя предадут.

Вот это чувство неизбежности компромиссов и понимание, что и здесь есть черта, которую без ущерба для собственного человеческого достоинства не перейдешь, Киреев передает лучше всего.

Но у Альгирдаса Латенаса линия Вани - не главная. Его больше интересует другая тема - государственническая, и другая трагическая фигура - Петр Великий. Латенас четко уловил то, что Горин захотел сделать в известном смысле двойниками всемогущего императора и стоящего на самом низу социальной лестницы Ваню. (Конечно, не на самом низу в абсолютном смысле - Балакирев как-никак дворянин, хотя и бедный, но те ступени, которые ниже, в дворцовую иерархию не вписываются). Петра так же предают, как Ваню. И так же, как царский шут, самодержец понимает, что всего благие намерения пошли прахом!

Скоморошья трагикомедия Горина - при всей эксцентричности формы и выдуманной фабуле - густо замешана на истории. И  Латенас это чувствует. В его интерпретации «Шут Балакирев» заставляет вспомнить телесериал «История дворцовых переворотов» и кажется приквелом к нему. Сериал начинался со смерти Петра, здесь мы видим последний год его жизни. Страшный год - когда император ощутил крушение своих надежд.

В сценографии спектакля (Гинтарас Макарявичюс и Сандра Страунайте) не случайно повторяется мотив корабля. Екатерина и ее фрейлина носят шляпки  в виде парусников; фоном дворцовых сцен служат белые паруса, когда Петр умирает,  они сменяются черными.

Образ корабля - образ империи, выстроенной Петром. И не только потому, что он открыл России выход к морю. Военные корабли строились при самодержце торопливо, дерево не успевали просушить - и очень скоро эти корабли сгнили; флот пришлось создавать заново. Точно так же, поспешно, не считаясь с затратами, не сверяясь с чертежами, строил царь новую Россию. К концу его правления стало ясно, что полученный эффект был несоизмеримо мал по отношению к затраченным сверхусилиям, к потерям людских и материальных ресурсов. Страна надорвалась. Огромный и неуклюжий парусник стал гибнуть - не от пробоин, полученных в боях, от собственной гнилости. Это гниение описал Горин и воссоздал на сцене Латенас.

Правители державы

 

- Петр в спектакле слишком суетлив, совсем не похож на прижизненные свои портреты!

Эта фраза, услышанная от коллеги по профессии (!!!) меня немало озадачила. Все-таки портрет, написанный с натуры - один жанр, а театральная фантазия на исторические темы - совсем другой.  К тому же в игре Евгения Бочарова есть своя правда. Его Петр растерян, ощущает свой закат и непрочность построенной им державы.

Я бы остерегся сравнивать образ, созданный Бочаровым, с тем, как сыграл Петра гениальный ОлегЯнковский. Если бы не одно «но»: в московском Ленкоме император был ироничен и неожиданно интеллигентен; он стоял намного выше своего двора, а моменты жестокости были то ли напускными, то ли проявлениями отчаяния - иначе с этими людьми нельзя! Бочаров по тонкости игры, по богатству нюансов несравненно слабее Янковского (и это не укоризна - Янковский, может быть, был лучшим актером своего поколения. Его уход - вслед за Евгением Леоновым, Александром Абдуловым, Николаем Караченцовым, да и Григорием Гориным - стал трагической параллелью к «Шуту Балакиреву»: империя Ленком, созданная Марком Захаровым,обрушилась так же, как империя Петра)... Но в чем-то образ, созданный Бочаровым,  ближе и к истории, и к сути драмы. Его Петр в самом деле варвар - но варвар, время от времени обнаруживающий в себе нечто человеческое и понимающий, чтоэто - лучшее в нем.

«Птенцы гнезда Петрова», постоянно интригующие друг против друга, Меншиков (Александр Агарков), Ягужинский (Михаил Макаров), Шафиров (Владимир Серов) - в спектакле отнюдь не карикатурны. И монстрами их тоже не назовешь. Они распались и сгнили вместе с державой, превратились в коррупционеров, они безнадежно циничны... как все политики тех эпох, когда революционные преобразования обнаруживают свою несостоятельность. Высокие слова и высокие цели -это дымовая завеса для плебса, сами же  VIP-персоны, волею судьбы поднявшиеся из грязи в князи, думают только о том, чтобы урвать себе кусок пожирнее. При этом всем троим свойственно некое отрицательное обаяние. (А Ягужинский, уверяющий Балакирева, что именно он, обер-прокурор, распорядился о полной - хорошо, что не посмертной - реабилитации незаслуженно брошенного в тюрьму шута, явно напоминает Лаврентия Палыча Берию, объявившего после смерти Сталина аминистию.)

Вульгарная, непутевая и вместе с тем добросердечная Екатерина (Анжела  Бизунович) - одна из удач спектакля. Особенно в первом акте. Во втором актриса слишком часто забывает, что ее героиня от пережитого стресса находится малость не в себе...

Шутовской квартет под управлением кнутмайстера Шапского (Юрий Щуцкий) очень точно передает грубость «юмора» тех лет, однако шуты недостаточно индивидуализированы. Как и почти все (за исключением Екатерины) женские образы спектакля. Как видно, режиссерского внимания им уделялось мало.

Шутовские колпаки, которые 1 апреля вынуждены напяливать VIP-персоны, сделаны под маковки церквей, но это обнаруживаешь только когда появляется Меншиков, чей колпак повторяет очертания, известные то ли по храму Василия Блаженного, то ли по Спасу на крови. (Т.к. я смотрел спектакль в Петербурге, то скорее второе). В финале эти маковки и составляют образ храма. Построенного на крови отдельных самодержцев и миллионов Иванов.

Латенас создал стильный и эффектный спектакль, в котором нет ничего от расхожего и пошлого «стиля я ля рюс», зато есть грозная красота и боль. Это, конечно, не гоголевский «видимый миру смех сквозь невидимые миру слезы». Слезы здесь отчетливы, а смех горек. Таков уж этот жанр - трагифарс!

P.S. Я не впервые видел спектакли Вильнюсского русского театра. Когда-то (в 1977, кажется, году) он гастролировал в Таллинне с прекрасными постановками «Мертвых душ» Гоголя и «Марии Стюарт» Словацкого; с сильной и хорошо сбалансированной труппой работали прекрасные режиссеры. Потом, уже на «Встречах в России», театр чаще разочаровывал - актеры по-прежнему были хороши, но отсутствие настоящего художественного руководство (и, судя по всему, наличие руководства антихудожественного) портило картину. «Горе от ума» и «Шут Балакирев» говорят прежде всего о возвращении в театр высокой сценической культуры. А тому факту, что из пяти выдающихся литовских режиссеров (Някрошюс - Туминас - Вайткус - Коршуновас - Латенас)  двое работают с русским театром, вызывает просто-таки белую зависть.

Театровед Борис Тух. Таллин, Эстония. 2010 04 12