Русский
драматический театр Литвы

74 сезон

Размышления участника процесса

 

 C LauraVanseviciene 68

Театральный обозреватель Юлиюс Лозорайтис в своём обозрении «Размышления участника процесса (I)» (журнал «Литература ир мянас», № 17, 2019) в том числе пишет и о спектакле РДТЛ «Дядя Ваня»:

 

«Русский драматический театр Литвы свой прошлый сезон неожиданно завершил скромным и компактным, но чрезвычайно эффектным шедевром. Молодой режиссёр Тадас Монтримас  осуществил здесь постановку пьесы А.П.Чехова «Дядя Ваня». Жанр спектакля самим режиссёром был определён как «иммерсивный театр». Представление происходит в вильнюсской «Пушкиновке», т. е. в музейной усадьбе сына А.С.Пушкина в пригороде Маркучяй.

Этой постановкой молодой режиссёр замахнулся на решение нескольких крупных творческих задач, и не всё ему удалось стопроцентно осуществить. Но преимущества спектакля настолько очевидны, что, по сравнению с ними, некоторые огрехи выглядят незначительными. В первую очередь впечатляет логистика спектакля. В запутанном лабиринте усадьбы происходит одновременное театральное действо для четырёх групп по дюжине зрителей, вследствие чего актёрам приходится играть тот же эпизод по четыре раза за сеанс. Это уже само по себе уже является подвигом в сфере постановочной логистики.

В этой постановке над режиссёром довлели несколько стереотипов и архетипов, именно: а) стереотип музейного театра, б) стереотип театра в исторической среде и в) архетип антропологического театра (т. е. доисторического ритуала воскрешения душ умерших). С первым вызовом постановщик успешно справился, и здесь мы не видим ни бутафорских «дворцовых персонажей» с всклокоченными париками, ни размалёванных лиц, ни вычурных опереточных поз. Следующей опасности – «театра в исторической среде» – удалось разрешиться как бы самой: хотя Пушкин – это не Чехов, но, как оказалось, достоверность усадьбы сына Поэта – Григория Александровича – соответствует времени и духу эпохи, описанных в пьесе «Дядя Ваня». Благодаря особо чутким и подробным сценографическим решениям, а также точному и кропотливому пошиву и подбору костюмов (комплимент сценографу спектакля Ирине Комиссаровой) удалось совершить особое действо «воскрешения душ» чеховских персонажей, в которое вовлечены и зрители. Они наблюдают за действом, спрятав лица за особыми ритуальными масками, и пассивно участвуют в нём, подчиняясь чётким инструкциям.

Пластичная актриса Люда Гнатенко, прикрывшись чёрной вуалью, зачинает спектакль и своими воздушными жестами, лёгкими прикосновениями сопровождает всё действие. Это дополнительный, не прописанный, но лишь упомянутый в пьесе персонаж умершей жены профессора Серебрякова; она же – и «фантом» угасающего поместья. Из укромных уголков и старинных предметов раздаются таинственные вздохи, отрывки старинных мелодий и пугающие шумы (композитор Дарюс Разгунас). Зрителям предоставлена возможность наблюдать за жизнью персонажей, оставшихся наедине со своими маленькими секретами и тайнами. Так, например, мать «дяди Вани» Марья Васильевна (исполняет Инга Машкарина), словно священные реликвии, носит под чулками записки ею боготворимого профессора. Оставшись наедине в комнате у зеркала, дочь профессора Соня (исполняет Елена Орлова) в свете свечи изучает своё ангельское лицо и приходит к выводу: «я некрасива…» Это несоответствие текста и очевидности актриса при помощи режиссёра разрешает через характер истосковавшегося по человеческой нежности молодого существа. Не получив ответа на свой порыв в сторону доктора Астрова, она делает вывод: «я некрасива, ибо моя красота не такова, какой ему нужно…».

Учтя все обстоятельства постановки и все режиссёрские ухищрения, основным достижением спектакля всё-таки являются неожиданные и убедительные решения сцен и трактовки характеров классической пьесы А.П.Чехова. Вячеслав Лукьянов в роли Войницкого («дяди Вани») проявляется как актёр, последовательно нарабатывающий свою творческую зрелость и развивающий свою тему. Юлиана Володько, играющая молодую жену дряхлеющего профессора Елену Андреевну, поражает своим умением не оставить и малейшей зазорины между своей личностью и характером персонажа – настолько она естественна, пренасыщена жизненной энергией, музыкально трепещущая, настолько мобильны и её эмоциональное артистическое нутро, и хореография её физических данных. Доктор Астров в убедительном исполнении Андрюса Дарялы – это мужчина внушительной наружности, погибающий под гнётом алкоголизма и гипертрофированного чувства профессионального долга.

Ну, и особую радость приходится испытать, вблизи наблюдая игру «мэтра» нашего Русского драмтеатра, г-на Александра Агаркова в роли профессора Серебрякова, особенно в сцене его монолога «наедине с собой», в полном одиночестве персонажа. Здесь впервые, из многочисленных других виденных вариантов, профессор оживает не как отрицательный персонаж, а как реальная, достоверная, непосредственная и очеловеченная личность, со своими хворями, страданиями и обидой быть непонятым и недооценённым. Это всё – весомое достижение и режиссёра, и актёров. 

В финале всего действия профессор торжественно усаживается за старинный «онегинский письменный стол», берёт в руки настоящее «пушкинское гусиное перо». Вкруг него, словно духи старинного поместья, сплачиваются зрители в ритуальных масках и подчиняются общему ритуалу. Таким образом триумфально завершается этот режиссёром сочинённый и осуществлённый замысел «иммерсивного театра»…

(перевод автора)

Фото Лаура Вансявичене