Русский
драматический театр Литвы

72 сезон

Сотворивший чудо | рецензия на спектакль "Евгений Онегин"

Татьяна Балтушникене, "Respublika"

Любой спектакль выдающегося мастера литовской режиссуры Йонаса Вайткуса - это всегда, говоря словами Маяковского, "езда в незнакомое".

Во всех отношениях таковы осуществленные Вайткусом, покоряющие новизной трактовки и совершенством формы сценические интерпретации произведений русской классической литературы: в этом "дневнике без дат" значатся "Последние" Горького и чеховская "Чайка", "Село Степанчиково" и "Бесы Достоевского, "Горе от ума" Грибоедова... Режиссер работает не покладая рук: совсем недавно зрители увидели премьерную, радующую взор и душу зеленеющей своей свежестью "Поросль" - спектакль Вайткуса по пьесе литовского писателя Казиса Бинкиса (1893-1942), поставленный в Национальном театре литовской драмы, и вот, нынче, уже взметнулся занавес, возвещающий о первом представлении в Русском драматическом театре Литвы великого и уникального романа в стихах "Евгений Онегин", принадлежащего волшебному перу Александра Сергеевича Пушкина (режиссер и автор сценария - Йонас Вайткус, сценограф - Артурас Шимонис, музыкальный редактор - Рита Мачилюнайте). И главное - сенсационное! - явление: приглашенный на титульную роль замечательный украинский актер и режиссер Григорий Гладий! Тот самый, чье имя уже стало легендой, Григорий Гладий, создавший четверть века назад пронзительно трагический образ великого литовского композитора и художника Микалоюса-Константинаса Чюрлениса в кинофильме Йонаса Вайткуса "Зодиак" и в унисон ему прозвучавшую роль в ленте по прозе А.Серафимовича "Затерянные в песках". А вскоре после того Гладий-режиссер незабываемо поставил в Русском драматическом театре Литвы "Приглашение на казнь" Владимира Набокова, и то был первый - причем гигантский - шаг на пути постижения сложнейшей трагигротескной эстетики гениального русско-американского автора, чья проза открывает широчайшие возможности для особого рода постмодернистского исполнительского артистизма, который далеко не каждому по плечу, но в спектакле Гладия безусловно наличествовал.

Накануне премьеры "Евгения Онегина" в постановке Йонаса Вайткуса приходили на память экранные исполнители роли Онегина - русский артист Вадим Медведев, представший в киноопере (1959 г., режиссер Роман
Тихомиров) созвучным музыке Чайковского классическим надменным красавцем, и под пару ему была Татьяна, сыгранная Ариадной Шенгелая, впоследствии воплотившей на экране и бальзаковскую Евгению Гранде, и Веру из "Гранатового браслета" Куприна.

В английской киноверсии пушкинского романа в стихах Онегина играл раз и навсегда снискавший славу в "Английском пациенте" артист Ральф Файнз, создавший овеянный мрачным байроновским духом, литературно четкий, вполне изысканынй образ "лондонца в онегинском плаще", которого прелестная Татьяна в облике американской актрисы Лив Тайлер с живым интересом спрашивала: "А правда ли, что вы ярем барщины старинной оброком легким заменили?" Впрочем, письма Татьяны и Онегина в драматическом исполнении Лив Тайлер и Ральфа Файнза, ориентированные на классический интонационный регистр, звучали убедительно и страстно - на пушкинский манер, как, кстати, звучат эти эпистолярные поэтические тексты и в новом спектакле Вайткуса "Евгений Онегин", где (припомнив строку из признаний Блока), можно сказать, существуют Онегин-Гладий и - все остальные, где общими усилиями, под строгим, как всегда, руководством режиссера слагается сложное, прихотливое, художественно ассоциативное, эмоциональное и вещественное бытие, обретающее право на жизнь в вещих координатах пушкинского романа.

Известный артист Александр Агарков - в черном фраке, в белых перчатках,
- стоя в некотором отдалении от действа, верно, живо и камертонно читает от автора - как итог "ума холодных наблюдений / И сердца горестных замет" - звучащие фрагменты огенинских глав иль авторские отступления, избранные реплики... Иногда лишь этот Автор участвует в происходящем: например, во время флирта Онегина с Ольгой (Юлиана Володько) на имениннои балу у Лариных он, Автор, поддерживает своими крепкими, отеческими объятиями теряющую сознание Татьяну.

Для красивой, пластичной, порывистой Татьяны, которую играет актриса Евгения Гладий (запомнившаяся по спектаклю Й.Вайткуса "Елка у Ивановых"), режиссер предлагает ряд интересных визуальных новшеств: так Татьяна пишет письмо Онегину своей кровью - гусиным пером проколов запястье, она макает в эту, разумеется, условную, живую рану перо, как в чернильницу. (Ба! Да ведь о матери ее в романе сказано: "Бывало, писывала кровью / Она в альбомы нежных дев"!) В сцене отповеди Онегина Татьяна сидит верхом на железном заведенном аттракционовом быке подобно мифологической Европе, а седло для верховой езды, подаренное ей в именины, она носит за плечами, наподобие ангельских крыльев, вплоть до сцен из уже петербургской жизни в высшем свете, и до тех самых пор продолжает организованно существовать на сцене и являть свое искусство многоперсонажно олицетворенная "ветошь маскарада".

Тут и поющие "Девицы, красавицы / Душеньки, подруженьки", и аллегорические фигуры из "Сна Татьяны", и изящные балетные экзерсисы, и хороводные игры, и возведенный в человеческий рост оживший "столбик с куклою чугунной" (статуя Наполеона), а также эпизодические герои романа
- словно прямо с пушкинских страниц на несколько мгновений к нам сошедшие - будущий муж Ольги бравый Улан (артист Николай Антонов) и "важный генерал" - муж Татьяны князь N (артист Владимир Серов).

В целом же сия образная полифоническая круговерть генетически близка трагической мистерии "Елка у Ивановых", созданной Вайткусом по произведению Александра Введенского, и сводной эстетике всех вместе взятых "обэриутов" - русских кафкианцев, с той лишь разницей, что "Елка у Ивановых" - спектакль коллективной художественной природы, а "Евгений Онегин" - артистически моноцентричен, ориентирован на уникальность таланта, которым щедро наделен исполнитель титульной роли.

Григорий Гладий играет Онегина прямо-таки умопомрачительно, совершая того же рода художническое геройство, как и знаменитая французская актриса Эммануэль Рива в недавнем фильме Михаэля Ханеке "Любовь".

Итак, элегантный красавец - украинский трагик Григорий Гладий предстает в спектакле Вайткуса таким Онегиным, какого невозможно было даже
вообразить: искривленная каким-то духовным иль телесным недугом, едва ль не полупарализованная фигура; лицо, искаженное под маской белого грима страдальческой гримасой, неверный шаг и пугающе "нутряной" голос, "чудовищно искаженный спазмой в горле и уханьем в сердце" (эта цитата из романа Владимира Набокова "Под знаком незаконнорожденных" приложима не только к речевой характеристике, но и к общему психологическому рисунку исполняемой Гладием роли). Недужный, декларативно отживший свое, но исполненный яростного вневременного трагизма, этот Онегин даже многократно воспетое Пушкиным в романе шампанское отпивает из бокала с отвращением и опаской, то ли как горькое лекарство, то ли как возможную отраву, и это - при винопитиях с другом Ленским (артист Тельман Рагимов), задолго до дуэли. При всем том Онегин
- безусловно находится в здравом уме и твердой памяти.

Режиссер и артист конструируют образ Онегина изобретательно и с учетом как двухсотлетней временной дистанции, так и трагедий пушкинской эпохи, а это ведь и казнь декабристов, и прискорбная гибель самого поэта, и все означенные обстоятельства на премьерной сцене, как в романе для Татьяны, "в единый образ облеклись, / В одном Онегине слились". Увечная постмодернистская мужественность сменила у Вайткуса традиционно несомненную витальную мужественность пушкинского героя неспроста - слишком уж тяжел груз пережитого человечеством за два минувших века, включая и переживания художественного толка.

На протяжении всего - своим чередом идущего - сюжета Гладий ориентирует давно ставший архетипическим образ Онегина на предощущение неизбежности экзистенциалистской "пограничной ситуации" и пути оттуда, где, по словам символиста Андрея Белого, "смертей и болезней / Лихая прошла колея", в новообретаемое пушкинское пространство снимающих злое заклятие вольности и страсти. И происходит подлинное чудо: с того мгновения, как дотоле паракомпьютерный Онегин увидел и полюбил Татьяну, уже, как всем известно, ставшую дамой столичного высшего света, он совершает внезапное превращение, прямо противоположное тому, что испытывает Замза в новелле Кафки, но столь же разительное. Долго, до головокружения (зрительского) долго, как гироскоп, вращается на месте, вдруг познавший силу любви, а значит, и жизни смысл обретший сценический Онегин и, так "расколдовавшись", становится наконец живым человеком, и доигрывает роль совершенно по пушкинскому канону.

Сие, виртуозно осуществленное артистом Григорием Гладием на глазах изумленных зрителей превращение Онегина из ущербной личности в личность архиполноценную дарит нам счастье лицезреть подлинного Онегина, пусть несчастного в любви, но потрясающе прекрасного, чарующего внешней и внутренней красотой, элегантной стройностью, безупречной осанкой, античной выразительностью жестов и поз, а также декламационной выверенностью свободно льющейся, идеально интонированной поэтической речи, где каждый слог - неотъемлемая часть ямба, и не какого-нибудь, а бессмертного пушкинского, четырехстопного...

 

Опубликовано в газете "Respublika" (13 декабря 2013 г.).

фото Д.Матвеева