Русский
драматический театр Литвы

72 сезон

Легкость трагедии

«Сволочная любовь» (по повести Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом»).
Русский драматический театр (Вильнюс, Литва).
Инсценировка Марюс Мацявичюс, режиссер Агнюс Янкявичюс, художник Лаура Луйшайтите

После абсолютно беспросветного, шокирующе психологичного спектакля в «Балтийском Доме» идти на еще одну постановку по повести «Похороните меня за плинтусом» почти страшно. Понятно, сколь мощную атаку на зрителя можно устроить, вооружившись историей Павла Санаева. Отлично продаваемой, скрытой под мягкой бежевой обложкой историей о том, как девятилетний сын тогда еще безвестной артистки Елены Санаевой жил у своей бабушки. Как та любила внука до умопомрачения и привычно превращала его существование в кошмар. Как однажды мама, выкрав мальчика, спасла его от иступленной опеки, а бабушка очень скоро умерла.

Все это слишком располагает к натурализму, к сценической истерии, к шоковой терапии, а потому подсознательно готовишься отражать штурм. Но спектакль с первых минут «обманывает ожидания». Ученик Вайткуса Агнюс Янкявичюс не пытается насытить материал чернотой. Кажется, что черноту он старательно выкачивает, будто задавшись целью сделать постановку максимально легкой (не адаптированной, не разжеванной, а именно легкой).

Не случайно в сценографии Лауры Луйшайтите так много воздуха. Картонный пол и плотная картонная стена на заднем плане. По краям - нарисованная перфорация - как на фотопленке; четыре деревянные табуретки «поддерживают» этот ритм. Нет затхлости стариковской квартиры, разостланных в коридоре газет; чайников, рефлекторов, прожженных колготок... Мир беспредметен, и прослойка пустоты работает как воздушная подушка, защищающая зрителя от домашнего кошмара.

Внимание к деталям, ощущение, что извлеченные из памяти артефакты рассматриваются под лупой, сохраняется на уровне слов. В спектакле, который идет меньше двух часов, находится время на то, чтобы рассказать о сувенирах, стоящих в дедушкином серванте, но это не замедляет действие. В инсценировке Марюса Мацявичюса эпизоды хаотического повествования еще раз перетасовываются. Подробное описание квартиры перенесено в начало, потому что на этой основе строится сценографический ход. Сверху вниз по стене, как слайд, скользит побуревшее изображение комнаты, о которой говорит герой. И повисает, пока рассказчик не перенесется в другое пространство. Легко, остроумно, намеренно иллюстративно...

Жестокость в спектакле тоже поначалу кажется почти назывной. Если сухопарая бабушка Инги Машкариной хватает внука за ухо, то ловит лишь воздух. А внук стоит в двух метрах от нее фронтально к зрителям и смешно кривится от фантомной боли. Ни одного физического прикосновения на сцене не происходит, хотя отыгрывается множество тактильных переживаний. Защитное пространство - и между актерами тоже. Но в глазах мальчика в исполнении трепетного и, несомненно, очень чуткого артиста Валентина Новопольского - застывшая паника. Как фон для множества оттенков чувств. Когда перед монологом о мечте быть похороненным у мамы дома за плинтусом, из этих глаз ручьями польются настоящие слезы, станет очевидно, что все всерьез. Что режиссер до поры до времени защищает зрителя от боли именно для того, чтобы зритель не начал защищаться сам. Обманывает доверие, смешит, расслабляет, а потом обжигает - достаточно больно, достаточно беспощадно.За привычными безропотными страданиями мальчика в спектакле наблюдает выросший Саша. Он входит в свои же воспоминания из-за стены очень неожиданно и чувствует себя в этом мире на удивление вольготно. Герой Валентина Круликовского разительно не похож на собственный детский образ. Он флегматичен, закрыт, будто высушен былыми испытаниями; говорит почти бесстрастно, почти монотонно. Не дает впасть в аффектацию - вернее не дает аффектации заполнить пространство. Создает ровный эмоциональный фон...

Вот во второй раз возникает понятие «фон», и не случайно. Кажется, что оно является ключевым для спектакля. Скрытая от зрителя жизнь выросшего мальчика происходит на фоне жутких воспоминаний о детстве. Он обречен на то, чтобы вновь проживать их и переосмысливать - даже если сам не отдает себе в этом отчета.

Книга располагает к тому, чтобы в отношении к бабушке проделать путь от ненависти до понимания. В спектакле не так. Героиня Инги Машкариной грозная, но и ранимая, и жалкая - изначально. И когда в сцене фантазий ребенка мама приносит полметровое эскимо, а бабушка и дедушка с благостными улыбками кивают и беззвучно шепчут: «можно», - хочется верить в то, что проявляется их тщательно скрытая суть. Да, по-детски, хочется верить, что эта растрепанная женщина с глазами ведьмы на костре «исправится» - как исправляются сказочные героини. Ненавидеть ее начинаешь только тогда, когда уже по-настоящему приходит мама. И бабушка становится реальной помехой счастью - короткому, выстраданному, долгожданному, очень невинному. Пронзительный страх утратить даже одну минуту с мамой Валентин Новопольский отыгрывает как оцепенение. Такое, в котором только и можно моргать глазами и выговаривать чуть ли не омертвевшими губами: «Мам, подожди...».

И все-таки линия поведения бабушки строится не на сознательном стремлении комкать чужие жизни, мстить за свою несчастливую судьбу. А на маниакальной, «сволочной» любви, которую невозможно преодолеть. Да, по всей видимости, это спектакль о том, как любовь для отдельно взятого человека превратилась в наркотик. А наркоман уже не может быть субъектом любви. Он может только жаждать дозы.

И о том, как другого человека спасли, вырвали из чужого мира, где он не личность, а чей-то воздух, смысл чьей-то жизни. И вынудили жить с сознанием: он стал причиной смерти того, кто безмерно его любил.

И как третий человек сделал выбор между чужой угасающей и чужой расцветающей жизнью. Здесь: выбор почти сознательный, потому что когда бабушка в корчах молит о нитроглицерине и о спасительном взгляде на Сашеньку, - это уже не лицедейство, не уловка, а неподдельный вопль умирающего. Иступленный трагический монолог, к которому зрителя ведут на протяжении всего спектакля, заставляя полюбить героев - и не сволочной, а очень человечной любовью.